Новосибирский художник и куратор проекта Museum of Modern Art Kamchatka Филипп Крикунов на протяжении шести лет исследовал феномен стеллеровой коровы — морского млекопитающего, которое Георг Вильгельм Стеллер, врач и натуралист Второй Камчатской экспедиции Витуса Беринга, впервые подробно описал на основании собственных наблюдений. В XVIII веке это животное было полностью истреблено менее чем за 30 лет.

Результатом работы стала инсталляция «Композиция №2», состаящая из макетов костей стеллеровой коровы. Впервые она была представлена на выставке «Парадокс береговой линии» в ГЭС-2 в 2024—2025 годах. В августе 2026 года состоялись её открытие и презентация в Камчатском государственном университете им. Витуса Беринга. Я побеседовала с Филиппом о его художественном методе, текущей практике и современном восприятии искусства и культуры.

Анастасия Марьясова: Предлагаю сначала поговорить о твоём опыте участия в коллективной выставке «Парадокс береговой линии» в ГЭС-2, Москва. Экспозиция трансформировалась несколько раз, и я попала на часть «Огненное кольцо». В размышлении о феномене Камчатки кураторы предлагают зрителю исходить из двух разных точек осмысления практик русского авангарда, которые раскрываются через твои работы и работы Сергея Лонгинова Итәнмәна.

«Парадокс береговой линии» собрала в себе много времён, мест и взглядов. Логика выставочного пространства ощущалась как нечто разрозненное, помещённое по краям, но каждое произведение складывало вокруг себя ёмкий ореол. Для меня ведущей и связующей линией, наверное, стало время, но не покидало ощущение музейного экспонирования. Расскажи, с чего началось твоё участие в этой выставке?

Филипп Крикунов: Слушай, в моей жизни всё происходит неслучайно, на самом деле. В 2018 году мы с моим товарищем, австрийским художником Лукасом Пушем, приехали на Камчатку снимать кино — это был экспериментальный формат для нас. Мы снимали на Толбачике и в ходе поездки решили организовать музей посреди леса, погибшего от извержения в 1975−1976 годах. Установили небольшой, так сказать, туристический ларёк, в котором провели презентацию каталога работ Лукаса, посвящённых растениям Сибири. На удивление, музей посетило несколько иностранных туристов, и мы получили от них классный фидбек.

АКЦИЯ «MUSEUM OF MODERN ART KAMCHATKA», ТОЛБАЧИНСКИЙ ДОЛ, КАМЧАТКА, 2018 © ЛИЧНЫЙ АРХИВ

ЭКСПОЗИЦИЯ ВЫСТАВКИ «ПАРАДОКС БЕРЕГОВОЙ ЛИНИИ», ГЭС-2, 2024. ФОТО: ДАНИИЛ АННЕНКОВ / ЛОКУС

Ф.К.: Мне с Берингом, на самом деле, очень нравится то, что у него нет понятного как бы профиля, и я не могу оценить этого человека как личность. Мы много обсуждали с Сергеем Пасенюком (Камчатский писатель, путешественник, общественный деятель. — Прим. ред.) — да и вообще тема взаимоотношений Беринга и Стеллера во время Второй Камчатской экспедиции поднимается многими — например, почему Беринг после десяти лет экспедиции, когда они пристали к острову на Аляске (где обитала стеллерова корова), через 6 часов пребывания там сказал, что всё, возвращаемся обратно. То есть он не дал Стеллеру нормально поработать, и в дневниковых записях есть какие-то неоднозначные моменты по поводу причин их возвращения. 

Истории присуще двуличие, и вот эти лакуны прошлого, архива, как мне кажется, являются хорошей точкой для мифотворчества.

А.М.: Мифотворчества?

Ф.К.: Да, ты можешь брать эти пустоты и каким-то образом использовать. Я как-то так отношусь. Потому что, на самом деле, кто знает, как пишется история. С этой экспедиции вообще только два документа нормальных: дневниковые записки Свена Вакселя и «Описание земли Камчатки» Георга Стеллера. Все остальные книги я тоже читаю, но там уже идут личные интерпретации, мнения и догадки автора. Например, книга финской писательницы Ауры Койвисто «Человек и его корова. Роковая экспедиция натуралиста Георга Стеллера», изданная несколько лет назад. Я, конечно, знаком с ней, но там вся та же самая информация, которую можно найти в «Описании земли Камчатки».

У учёного и художника будто похожие задачи, но всё же разные. В сюжетной структуре мономифа путь героя состоит из трёх стадий: сепаративная, лиминальная и конечная. Я рассматриваю историю участников экспедиции не с позиции анализа событий, которые были и завершились, а как-то, что продолжает существовать в современности, но уже в иной форме и воплощении. Учёные пытаются воскресить стеллерову корову, и мне интересно подходить к этому вопросу с разных сторон.

А.М.: Мне кажется, чтобы высказывание художника было честным и состоятельным, важно ничего не принимать на веру, а скорее задавать вопросы: почему происходит так, как происходит. Собственно, искусство, помещая во всесторонний взгляд на вещи, помогает не захлебнуться в модальности этих вещей и почувствовать самих себя. Ты можешь дать определение тому, чем ты сейчас занимаешься?

Ф.К.: Сейчас я больше, наверное, могу назвать себя культурным проектировщиком. Мне стало недостаточно оставаться исключительно в рамках создания произведений и хочется пробовать другие области художественного поля. Вообще мне важно, чтобы в нём складывалась какая-то ситуация. Я не делаю много работ, но стараюсь, чтобы каждая из них либо переросла в какой-то большой проект, либо сложила новую историю. Мне хочется, чтобы было так. 

А.М.: Как ты понимаешь, что твоё произведение свершилось и готово ко встречи со зрителем?

Ф.К.: Если честно, когда я начинаю думать про зрителя, у меня ничего не получается, я ничего не могу делать.

А.М.: А ты как думаешь о зрителе?

Ф.К.: Я не могу назвать себя перфекционистом, поэтому, когда я понимаю, что есть подходящая ситуация и обстоятельства для встречи со зрителем, начинаю думать о завершении работы, её финальной форме.

А.М.: Зритель, когда встречается с твоим произведением, он дополняет и продолжает раскрывать заложенные смыслы или же произведение остаётся свершённым на этапе, когда ты принял решение закончить работу? 

Ф.К.: Произведение полностью открыто для интерпретации, но иногда я сталкиваюсь с тем, что в диалоге со зрителями мне нужно давать комментарии по каким-то моментам. Хочу сказать, что пока я ещё не дошёл до той простоты работ, которые сами себя объясняют и погружают в смысловое поле. В этом есть сложность. Сейчас я, наверное, не столько про зрителя думаю, сколько — про своё же высказывание, про диалог с самим собой.

А.М.: Командоры, где ты начал как-то фрагментами собирать кости стеллеровой коровы, сами по себе представляются чем-то обособленным и далёким. Туда действительно сложно добраться, и неизвестно, когда именно ты туда попадёшь. Находясь в таких условиях исследовательского поля, было ли понимание, как будет выглядеть твоя работа? 

Ф.К.: Вообще всё пошло не так, как я планировал. Изначально мы с моей подругой из Владивостока, биологом Анной Добржанской, придумали проект по реактуализации памяти Стеллера и планировали поездку в город Галле, где какое-то время учился и преподавал Георг. Там сейчас находится международное сообщество его имени, которое занимается изучением исторических источников и использует их в современных естественнонаучных целях. 

В силу событий 2020-х годов нам не удалось реализовать грант, а в 2022 Аня уже улетела из России. Пришлось быстро менять планы, и в 2022 году после месяца ожидания самолёта на Камчатке я добрался до Командор. Что ты думаешь? В первый же день у меня накрылось исследовательское интервью, потом я долго не мог попасть в краеведческий музей, и вообще были определённые сложности с бытом на острове. И я как бы остался в абсолютной изоляции, без интернета, без нормальной связи и без коммуникации с людьми вообще. Я просто ходил каждый день часов по восемь по прибрежке и лесам. Но в один момент это интересно сработало — сначала тебя немножечко ломает, а потом, в этих же обстоятельствах, ты проникаешься местом и начинаешь думать, что может быть, остаться здесь классно. 

Проект полностью разрушился и начал собираться заново. Я ходил, искал кости, экспериментировал с ними. Потом во время прогулок пел песню, что хочу найти косточку морской коровы. Нашёл кость морской коровы чуть ли не на следующий день — расколотую, правда, но нашёл.

Я как-то увлёкся вообще этим делом. А потом всё сложилось. Сложилось всё в последнюю неделю: я попал в музей, познакомился с биологом Серёжей Фоминым — он мне дал кости, которые были в его коллекции, и их удалось отсканировать. Я уже прям буквально доснимал последнюю косточку, и прилетел самолёт. Пришлось бежать на него — иначе я мог бы застрять там ещё на месяц, а деньги уже кончились.

А.М.: Как бы ты описал этапы работы, которая велась на протяжении шести лет?

Ф.К.: Проект начался в 2020 году с нашей совместной с Аней идеи. После идеи ты ищешь возможности и силы, чтобы её реализовать. На протяжении всех этапов думаешь над формой, с каким медиумом будешь работать. По итогам экспедиции на Командоры я, например, изначально записал видео-эссе, но смонтировал его только пару лет назад. Оно было не особо содержательно, и я пошел в мастерскую видеоэссеистики «Гаража», чтобы понять, что именно мне нужно. В общем, пытался найти какой-то подход к тому, как из имеющегося исследовательского материала собрать свою историю. Вышло «Эссе о фильме, которого нет" — я его обычно показываю на артист-токах и различных лекциях.

Работа над проектом — это большие, какие-то длинные, долгие процессы, которые занимают время.

А.М.: Недавно в Камчатском государственном университете им. Витуса Беринга состоялись презентация и открытие «Композиции № 2» в рамках проекта «Наука первооткрывателей». Теперь твоя работа находится в стенах государственной образовательной институции. Как ты определяешь выбор места по отношению к произведению?

Ф.К.: Мне, правда, было важно, чтобы это вернулось на Камчатку. Потому что история с Камчаткой и моя, конечно, мне не безразличны. Очень люблю это место, и печально, что отсюда всё вывозится, и ничего сюда не привозится, по большому счёту.

В мире известно около 27 музейных скелетных комплексов морской коровы (Также стеллерова корова, или капустница. — Прим. ред.), более 60 отдельных черепов и свыше 550 разрозненных костей, причём большинство «целых» скелетов собраны из останков нескольких животных. Насколько они верны — непонятно, потому что единственный учёный, который описал это животное, был Стеллер. В каких-то музеях у коровы пальцы, например, есть. Хотя пальцев у неё не было. А на Камчатке находится единственный скелет, который собрал Сергей Пасенюк, — и я знаю людей, которые перевозили его, кто приложил к этому усилия. Но не нахожу в среде поддержки централизованного, осмысленного подхода к изучению края. В основном, это такие же энтузиасты и авантюристы, которыми движет азарт и трепет к исследовательскому предмету.

Университет в идеологическом смысле — где учатся молодые ребята, занимаются наукой, развивают креативные направления — оказался наиболее подходящим вариантом. Нет другого места, где бы, как мне кажется, работа так лаконично взаимодействовала с окружающим пространством.

А.М.: Значима ли для тебя фигура Беринга в текущем экспонировании «Композиции № 2»?

Ф.К.: Если бы не Беринг, не экспедиция, то не было бы коровы. В выборе места я также полагался на историческую логику.

А.М.: Твоя работа указывает на переплетение научного и художественного дискурса. Как эти два поля определяют форму?

Ф.К.: Я вырос в семье химиков-технологов, экологов и должен был быть инженером. Но как бы я решил стать художником. 

Меня всегда вдохновляли люди, которые любят своё дело. Обычно учёных очень интересно слушать — я никогда в жизни сам не узнаю то, о чём они рассказывают с такой любовью и интересом. Весь этот проект, он так и собран — меня вдохновил метод фотограмметрии, который практикует мой друг, художник Алексей Грищенко. Вместе с ним мы и начали заниматься 3D-сканированием костей. 
 
До наших дней дошла примерно только половина материалов, которые описал Стеллер. Вторая половина была утеряна, когда его отправили в суд в Санкт-Петербург. И вот эта дыра в архиве, дыра в истории, про которую мы уже говорили сегодня, позволяет мне сделать предположение, что спустя 100 лет после смерти Стеллера какие-то из материалов были найдены кружком русских авангардистов. И в этих материалах Стеллер как раз-таки рассуждал и размышлял о взаимодействии анатомических элементов, их нахождении в пространстве, геометрии. Моя работа — это что-то, что могло быть между XVIII и XX веком.

А.М.: Я исследую достаточно широкие темы: передвижение человека по миру в любой форме и изменение ландшафта местности. Камчатка конституируется как дикий край с уникальной природой и большим объёмом ресурсов. В моём понимании, дикий — это обособленный от цивилизации, но не обособленный цивилизацией; что-то, что вне рамок чьей-то нормы. В твоей работе я вижу кости, но форма мутировала. Как ты думаешь, как современный человек воспринимает понятие «природа»? Что значит «исчезнуть»?

Ф.К.: Мне кажется, что всему конец, и мы это уже просто приняли. 

Каждый пытается каким-то образом беречь природу, но в прогрессе, который несётся с огромной скоростью, ощущается совершенная беспомощность. Из-за этого я вижу, что человек не очень понимает, что может на самом деле влиять на изменения, происходящие вокруг. Чтобы понять природу, наверно, должна произойти какая-то катастрофа, когда мы столкнёмся именно с жизненной необходимостью понимать природу на более глубоком уровне, а не на бытовом.

Есть фильм «Байка» (Фильм 1987 года. — Прим. ред.), в котором главный герой занимается таксидермией и мечтает воссоздать чучело морской коровы. Там в одной из сцен он рассуждает об уникальности этого животного и говорит, что хотел бы нативно поместить чучело коровы на морской берег, чтобы люди, смотря на неё, обманывались.

А.М.: Для осознания конца как такового человек должен своими глазами видеть, что у него отобрали то, что ему привычно?

Ф.К.: Что имеем — не храним, потерявши — плачем.

А.М.: Расскажи о Музее современного искусства Камчатки.

Ф.К.: Для перехода на новый этап этого проекта нужно выстроить цельную систему. Я продолжаю о нём говорить, обсуждать идеи с локальным сообществом, искать возможности, средства, людей, но пока что очень сложно реализовать постоянное физическое пространство музея. У меня есть силы и художественный интерес в развитии местного поля культуры, поэтому через небольшие действия я пытаюсь прийти к задуманному. 

Совместно с Вячеславом Мизиным и друзьями из Паратунки в рамках проекта Museum of Modern Art Kamchatka мы занимались реставрацией исторического объекта на здании почты в селе Паратунка, в котором расположен музей. Это было три года назад, и для восстановления наследия мы решили использовать пропавшую икру — в последние годы на Камчатке ужесточился контроль за свободным выловом лососёвой икры, которую по закону обязаны изъять и уничтожить.

В прошлом году я организовал небольшой кинофестиваль «Полярная звезда» в Палане, где название отсылает к первому звуковому кинотеатру на Камчатке. Фестиваль проходил в яранге и собрал участников этно-лингвистической экспедиции. Мы смотрели и обсуждали работы киргизского режиссёра Талгара Замирбекова, наш с Джорджем фильм «Book of regrets for Kamchatka» про Викторию Петрашёву и Гамулов, «Рябиновый лес/ Мычг’аломкын» Полины Кардымон. 

Меня интересует вопрос того, что Камчатка эксплуатируется вулканами, гейзерами, океаном и всеми остальными природными объектами, поэтому сейчас думаю над реализацией идеи по организации кинофестиваля про малые народы Камчатки и Севера. Хочется поработать с историческими фильмами и с осмыслением контекста современных работ.

КИНОФЕСТИВАЛЬ «ПОЛЯРНАЯ ЗВЕЗДА», ПАЛАНА, 2025 © ЛИЧНЫЙ АРХИВ

А.М.: В Магадане в прошлом году открылась независимая арт-площадка «Рында», которая работает с локальным контекстом региона и его переосмыслением, организуя опен-коллы и арт-резиденции. Я хочу обратиться к её опыту как к опыту одного из самых восточных пространств, работающих с современным искусством и культурой в нашей стране. 

Этим летом прошла арт-резиденция «Сопка». На сайте резиденции указана следующая информация: «От художников мы ждем не документирование территории, а создание новых художественных высказываний — через личный опыт, рефлексию и исследование культурного кода региона». 

Работа с документацией — это не искусство? Что такое новое?

Ф.К.: Когда ты приезжаешь в Магадан, то воспринимаешь его по набору устоявшихся со временем в культуре маркеров. Этому месту нужны новые фокусы для размышлений и каких-то движений. Им нужны новые истории. Под новым я подразумеваю, наверное, какую-то спекуляцию и решение выявленных проблем.

А.М.: Илья Кабаков в одном из своих артист-токов, с Джоном Балдессари, в рассуждениях о концептуализме как «о взгляде в системе исторических взглядов», говорил: «…и живём теперь, попали в совершенно, так сказать, с корабля на бал, в мир, который полностью отдан дизайнерскому (Взгляду. — Прим. ред.). Этот весёлый, совершенно гладкий и танцующий взгляд, которому абсолютно всё равно, что он делает — лишь бы это было пёстро, весело и развлекательно».

Мне откликаются эти слова в дискурсе о современном зрительстве. Зритель может требовать от художника полного объяснения произведения и использовать такой, знаешь, валидирующий взгляд, где сканирование пройдёт только в том случае, если произведение соответствует чьему-то канону. Что думаешь?

Ф.К.: Обожаю одну историю, которую мне рассказала подруга, организатор ЦСИ «Цикорий» в Железногорске Курской области. Там население около ста тысяч человек, и в основном работа связана с производством окатышей для дальнейшей металлизации — ну, как бы ничего весёлого. Бабушка подруги в молодости красила балкон. Она добилась того, чтобы, кроме вот этой серой и оранжевой убогой краски, им дали другие — и она раскрасила балконы в городе в другой цвет. Мне кажется, что вообще всё с этого и начинается — когда ты хочешь покрасить балкон в другой цвет. Кстати, бабушку потом ещё особым отличием наградили. 

А про валидирующий взгляд: свидание с искусством — это непросто. И думать вообще непросто. Особенно разговаривать с самим собой и думать, что в действительности происходит вокруг нас. И, конечно, человек сопротивляется тому, чтобы ставить под сомнение то, что ему привычно. Поэтому нужно больше ходить, смотреть, читать, интересоваться и пытаться создавать вот эти прецеденты, ситуации, свидания. 

А.М.: Ты много перемещаешься по разным местам. Замечаешь ли ты изменения в визуальном аспекте своего художественного метода?

Ф.К.: Я настолько давно живу в этом: не знаю, жадность это или желание прожить тысячу жизней. У меня такой характер, что я всё время хочу учиться чему-то новому, и мне кажется, что именно художественная практика — это тот род деятельности, в котором я смог примирить и найти место вот этой своей беснующейся душе. Я не загоняю себя в рамки одного метода и медиума, поскольку везде нужно создавать разные ситуации, исходя из того, что происходит в конкретном месте и современности. В этом разнообразии и маневрировании я нахожу ту свободу, в которой чувствую себя комфортно. Всё взаимосвязано и является очень важной частью нашей жизни.




↗ Поделиться ссылкой